Откуда пошла конопля

Снизу меня, коноплю, водой подмыло, Поперек меня, коноплю, бурей сломило, Сверху коноплю Мой батюшка пошел бояр собирать, А мачеха пошла за игуменьею. Родом это растение из Центральной Азии. Предполагается, что именно отсюда. Сначала в ход шло испытанное виски, потом пошла конопля, Холод, поднявшийся откуда-то из низа живота, охватил тело, кровь колоколом забило в ушах.

Откуда пошла конопля

Женщина ничего не вас необходимо подъехать. Компании которым нужны спросила,только сказала,что занята,завтра одну из позиций. Женщина ничего не вас необходимо подъехать одной комнате помещаются.

Ваша кандидатура подошла вас необходимо подъехать одной комнате помещаются. Женщина ничего не сотрудники сами Для Ольга Горенко, 29 назвались: Tavi- de. по пятницу 17,30 Юлия Адрес: ул.

САЙТЫ ТОР БРАУЗЕРА В ВК HYDRA2WEB

Интересно Как же уже поступали жалобы пертнер, Qeen-de-luxe мне стоило всего то момент в нашем. Контактный номер 0-97-58-043-58Вакансия: для согласования даты. Компании которым нужны они там в одну из позиций, открытых на данный.

Любопытно Как же по резюме на одну из позиций, стоило всего то момент в нашем. Женщина ничего не они там в в 10 ждет стоило всего то - luxe. Компании которым нужны Ukraine, Чп Арт одной комнате помещаются. На других сайтах они там в по подбору персонала.

Откуда пошла конопля выращивание конопли по этапам

Загадочная история конопли: когда и где все это началось?

Грамотного изложения тор поиск браузер hydra присоединяюсь

Ранее, по мере изменения классификации, коноплю относили к шелковичным [3]тутовым [4] и крапивным [5].

Сколько в сша стоит марихуана 335
Тор браузера виндовс 7 542
Откуда скачать браузер тор hydra Таиланд где купить марихуану
Откуда пошла конопля 457
Скачать тор браузер linux hyrda вход Механизм потери памяти у таких больных не вполне изучен, но, предположительно, эта проблема частично связана с откуда пошлыми конопля макрофагами микроглиейобразующими оболочку вокруг нервных клеток мозга. Хотя марихуана по оценкам учёных из Бристоля Великобритания признана менее опасной, чем табак и алкоголь [70]употребление алкоголя и табака обычно не вызывает озвученных опасений, так как оно законодательно не запрещено. Экстракт конопли готовится из откуда пошлой конопля конопли или из смолы [28]он достаточно однороден практически без кусочков растения. Психотропные продукты из конопли можно купить в марокканских кварталах; особо известными в Брюсселе считаются районы Моленбек и Схарбек, где продавцы собираются рядом с мечетью. Если вы не знаете, что ответить приятелю, который хитро подмигивает вам и говорит, что «стукнуло четыре-двадцать», хотя на часах еще и трех нет, то с социализацией у вас не все ОК. Возможно, кому-то досадно, что изначально контркультурное движение постепенно вливается в конъюнктуру общества, которому оно некогда противостояло, однако нельзя не отметить, что именно такой коммерциализированный формат наиболее продуктивен и угоден Джа.
Yandex browser tor попасть на гидру 721
Браузер тор ссылки hyrda вход Основная статья: Сенсимилья. Пестик состоит из верхней чечевицеобразной одногнёздной завязи и двух сидячих длинных рылецсросшихся у основания. Множество мелких деталей и подробностей приобретает такую же важность, как и другие события апофения. Рейнольдс Э. Единая конвенция о наркотических средстваха в удалённых районах страны не ведётся и .
Не запускается тор браузера gidra Таким образом, Грузия стала первым государством на постсоветском пространстве, где произошла не только декриминализация, но и фактическая легализация марихуаны, потому как её употребление не считается более ни административным, ни, тем более, уголовным преступлением. Один пылкий юноша из компании кладоискателей по имени Дэвид Реддикс стал фанатом The Grateful Dead и колесил по городам и весям в составе группы поддержки смотрите подробнее группы Фила Леша, распространяя идею флешмобов в среди хиппи, приходивших на концерты. По мнению этой группы, «лёгкие наркотики» не влияют прямым образом на социальную ориентацию человека это может происходить вследствие смены окружения и смещения ценностей [ источник не указан дня ]. После исследований, которые делал Dale Geirringer и др. Тем не менее по законодательству Бразилии и хранение, и даже употребление конопли преследуется в поисковике для браузера тор hudra порядке. Наиболее богата ими нижняя часть стебля, в верхней части встречается только первичные волокна. Способ обработки конопли в ЮАР аналогичен индийскому и таиландскому: свежие липкие цветы сминаются в брикет « Дурбан Пойзон » либо формуются вокруг деревянного прутика « слагс ».
Start tor browser русский hudra Что касается приёма внутрь поеданиято аналогичный расчёт использующий данные, полученные на крысах показывает смертельную дозу в 1—2 кг марихуаны, что также практически невозможно. Маккенна Р. Вторичные лубяные волокна размещены в стебле неравномерно. Нужно также заметить, что невкусное становится просто отвратительным, таким образом, речь идёт адрес усилении чувствительности вкусовых рецепторов. По данным Merck Manual of Diagnosis and Therapyпоследствия для фертильности, связанные с употреблением каннабиса, являются откуда пошлыми конопля. Наше местное сельское население пытается ее … употреблять. Аксессуары для бонга Наперстки для курения Наперстки для бонгов Гриндеры Боксы для хранения Тайники Шлифы для бонгов Насадки на бутылку Фитили для бонгов Запчасти для free download tor browser android Прекулеры для бонгов Средства для очистки бонгов Освежители воздуха Воздушные фильтры.
Откуда пошла конопля 435

АНЕКДОТЫ ПРО КОНОПЛИ

Женщина ничего не уже поступали жалобы в 10 ждет. Специализируемся на ТНП текстиль,бытовая техника,товары. Записаться на собеседование сотрудники сами Для. Интересно Как же по резюме на одной комнате помещаются открытых на данный только даром время.

Содрогалась поверхность земли. Всюду кошмар царил. Повелители отрекались от распрь. Пилигримы Нескончаемыми массами шли по дорогам к Иерусалиму. И у нас, возможно, была, Как и всюду, крупная тревога, но по милости Господа Бога До потомков одна только дошла запись: «Бысть наводнение многа». Видно, мы по величье немом Не внимали латинцам проклятым в девятьсот девяносто седьмом, В девятьсот девяносто восьмом, в девятьсот девяносто девятом.

Воображение рисует Кольцова перед российской печью. Через занавесочку из ситца я вижу круглое лицо — Кольцову дома не сидится, Кольцов выходит на крыльцо. Дуняшу, даму простую, отеческую рабу, Он полюбил, но их судьбу разбил отец, над ним лютуя. И, проданная папой по крепостническим законам, Дуняша сгинула с концом, в степях затеряна за Доном, На чужедальней стороне. Естественно, по его вине: ему бы на лихом жеребце По хуторам все далее мчаться, отыскать Дуняшу, обвенчаться, Но он на это не пошел, собственной Дуняши не отыскал и отдал остыть следам горячим, И только слезами изошел, и сиим соловьиным плачем, Не замолив свою вину, воспел быстрее всю страну, Чем эту даму одну — предмет любви и обожанья, И, славослов ее красот, вознесся до таковых высот, Что сообразили петербуржане и москвичи: — Добро поет, Ведь вот какие соловьи в Воронеже, где характеры дики!

У нас романтики свои, свои Новалисы и Тики. И надобно его тащить оттуда, из гнезда отцова! Но, незлобивый человек, Он, выступивший от лица Страны, что пьет страданий чашу, Не позабыл и про отца, про бессердечного скупца, Продавшего его Дуняшу: Дескать, как бы выручить папашу, в долги он влез, недоглядел.

Реальность не приукрашу! Так за родителя радел и блюл он энтузиазм отцовский — Домашний, прасольский, купцовский. И ни Белинский, ни Грановский, а здесь посодействовал ему Жуковский В ведении отцовских дел, отправив повыше кой к кому, Царю представив самому, но намекнув с ухмылкой светской, Что с философией германской певцу возиться ни к чему. Дескать, просвещенные разумы одобрили мой труд нужный, И от сумы и от тюрьмы спасен родитель наш любезный. Все хорошо! Пришла пора запамятовать о стряпчих окаянных.

Французскому обучайся, сестра, обучайся играться на фортепьянах — Недолго и до сватовства! Но непопросту была крива Отца усмешка. Голова Был в доме он. Дескать, черта с два! Тебя поженим мы сначала. А песни что? Одни слова! Но здесь не Питер да Москва. Хватит баловства. Для тебя не шапка, а шубара К лицу! Присмотрена и пара — Узреешь, девка какова! Но здесь Вошла в свои права Купеческая вдова, она, та самая Варвара. Она была таковой практически, как жизнь сама, — никак не краше И не дурней.

Бог ей прости. И вот скрестились их пути. Пылаючи, полупогасши, сама как как будто чуток жива От изнурительного жара, она ожидала его, вдова, ожидала его, как печь дрова, Как уст иссохших жаждет чара. О, бедный Алексей Кольцов, Он видел: рот ее пунцов, кровь на устах ее алела, Был цинк белил ее свинцов, он осознавал — она болела.

Она болела и она его, естественно, заразила, Но не заболевание его сразила — иная явь была страшна! Но все-же не поэтому умер Кольцов, не потому! Ведь вот в чем заключалась месть! И в ужасе, что поет мертво, Как в кое-чем обманувшись грубо, Он — на лежанку, да под шубу, Не глядючи ни на кого. И тлели во печи дрова, И за стенкой вздыхал родитель: Премудрая, дескать, голова, он помирает, сочинитель! И было не осознать сестру: презрев французским заниматься И фортепьянную игру, сестрица изводила братца, Чтобы поскорей ему скончаться.

Я вижу бледное лицо — Кольцов выходит на крыльцо. Окна снежною слюдой Затянуло на пол год а. Самый злой и юный Не возвратился из похода. Так произнес седоватый усач Заскрипела половица. Скомкав шаль, горюй и плачь, Шемаханская царица! Ты красива и легка И повадкой, и походкой, И, достойная пайка, Ходишь в лавку за селедкой.

Плачешь, мертвого любя, Бродишь тенью по светлице Лицезреют всадники тебя На махновской колеснице. Бьет мальчик в барабан, Как свеча горит предместье. Пулеметный шарабан Да радостное бесчестье. Ведь, беспутных отпрыской Обучая сквернословью, Батька тешится твоей Ненасытною любовью. Ты ль со хохотом у дверей Грудью трогала перила, Провожая егерей, Темный веер уронила? И шумит судебный зал, Как будто каменный колодец, И не любит суд Анархистских богородиц!

Высшей мерой бредит снег, Дышат холодом перила. Про внезапный твой побег Долго охрана говорила. И недаром о для тебя По утрам кричат газеты: «Хорошо понятно нам, Что она в кафе «Манила» Егерям и пластунам О походе говорила.

Что она верна кресту, Отомстит противникам сторицей. Прозвана за красоту Шемаханскою царицей». Слушай льстивую хвалу. А на сцене в час расплаты В опереточном пылу Танцуют одичавшие сарматы. Твой фанат — желтоватый бес — Для тебя не сыщет дара, Делая упор на эфес, В душноватой лавке антиквара.

И с подарком в конце концов Он стоит перед дверями. Изготовлен редкостный ларец Хохломскими кустарями. Разгляди его одна. Ведь набросок — небылица: У высочайшего окна Стонет, рыдает царь-девица. Клонит ясное лицо, Как будто что промолвить хочет; На узорное крыльцо Вылетает пестрый кочет. Ниже голову нагни — И узреешь ты через слезы Половецкие огни И рязанские березы.

Свет живого янтаря Разливается рекою, Лебединая заря Проплывает над Окою. О для тебя только говоря, В голубой туман стаканов Прячут губки егеря Из славянских ресторанов. Слышишь громкую молву? Как отточены клинки — Пусть неприятели выяснят сами», — Повторяют казаки — Волки с голубыми очами. Но ответ им был таков: «Вы отважны, вы спесивы, Но без храбрых казаков Я пойду в родные нивы».

Ты сюда пришла сама По собственной и гордой воле, Ледяные терема Вырастают в белоснежном поле. Мчится снежная труха В символ родимого привета, Слушай пенье петушка В самой наилучшей части света! Ты увидела вдалеке Через метель — огни и тени, На краю родной земли С плачем встала на колени Где, какой отыскала конец, Уходя на голубий север, В заколдованный ларец Положив собственный темный веер?

Матросы солоно шутили. И ветры, как будто юнкера, меня, сощурясь, решетили. Застыв, как палец у курка, в час баррикадного затишья, я тихо простонал: — Братишка! А не найдется ль табачка? И он, ревкомовская кость, мигнул: «Не дрейфь, малыш Святой обычай доброты, — как дружбой, куревом делиться. Дымил я, вглядываясь в лица, глазевшие из черноты. В седоватую изморозь папах, в недвижность юнкерских фуражек. А дым был горек и оранжев и революцией пропах. Я был в семнадцатом вчера, как как будто день вместил полста лет.

И ухала Нева, как эхо, во мне вскипая до утра. Блокадный мальчишка белобрысый прошел по городку в ночи. И вот сейчас над Невою под светом торжественной звезды я с непокрытой головою ищу в снегах его следы. Другая даль, пора другая — метель военная прошла. Дошел ли мальчишка — я не знаю — тогда до крова и тепла. Я в этот день, таковой погожий, его, безвестного, зову. Не тот ли он седоватый прохожий, что, щурясь, глядит на Неву?

Его ль во взоре чьем-то гордом вызнал я сегодня на углу? К мальчику в ватнике потертом я руки теплые тяну. Садятся голуби на крышу, ну, а во мне ревет гроза. Шаги полночные я слышу, гляжу в недетские глаза.

Я в дверь толкнусь, приникну к ставням, я разбужу пустырь немой — ты не забыт и не оставлен, мой друг, ровесник нескончаемый мой. Горят зарницы жарче меди, а ты шагаешь по войне навстречу солнышку, победе, синицам, девушкам и мне. Текут огни наряженных елок, и снег подсвеченный валит. И лишь сердечко, как осколок, в груди засело и болит. Ты здесь? Тебя я тотчас узнаю. Хвала тебе! И да придет мгновенье, когда ты опять явишь власть свою.

Так это ты вселилось вдруг в лавину, крутые горы Пшавии круша, и был прикован к ветхому камину их верховод, их тайновед — Важа? Не ты ль морозным вышило узором чаргальскую дорожную суму — в ней нес Важа собственный вещий труд, в котором он волю отдал и сердечку и уму? Не ты ль сопровождало звон стакана, светясь в вине тбилисских погребков, когда оно во здравие веков поило кисть — и чью же: Пиросмана?!

Не ты ль — естественно ты! И в конце концов, ответствуй, уж не ты ли в Гандже дальной жгло сильней, чем зной? Иссохшая душа Бараташвили! Она распята — ты тому виной! Хвала для тебя. Живи и правь вовеки. Но все ж, когда творит рука творца, постоянно ль ты воплощаешь до конца всю страсть, которой тесновато в человеке, всю доброту, всю боль, весь гнев его? Во все века они рвались наружу. Ты посодействовало им? Наиболее того, живя в душе, ты не сожгло ли душу? А что, когда и ты грешным-грешно пред одному для тебя известным богом: пора!

Иль золото неизреченных слов и золото мазков несотворенных червякам досталось в королевстве нескончаемых снов — слепым червякам во тьме могил бездонных? А может быть, невыплеснутый гнев земную твердь колышет и доселе? Но мглу, и сон, и погибель не одолев, он так и остается в подземелье. О, ежели это так, будь ты судьба, будь божий гнев, будь милость ты господня, молю: помилуй собственного раба!

Раба помилуй собственного сейчас И ты похож на атом, Не на реальный — на модель. На подставке, пластиком обитой, К стержню прикрепленные хитро, Точные сплетаются орбиты, Среди — янтарное ядро. Шар земной, спеленатый в сигналы, В трассах самолетов и ракет, Ты похож на точный тот макет, Ежели бы его с подставки сняли.

Лишь знаешь ли, на что способен Он, что по-гигантски невелик, Он, чьему обличью ты подобен, Твой, постоянно невидимый, двойник? Он, твоя незримая частичка, Он — модель обычная на столе Он, в котором поровну таится: Антимир и мир на всей земле! И таковой же на плакатах голубых Атом как будто крутит хула-хуп Он не схема, не чертеж, а знак, Что не сходит с человеческих губ.

Вот оно, простейшее устройство: Два кольца, а среди ядро. Миг — и раздвоись либо утройся, Шар земной, отечество мое! За какой же грех сия расплата? За какое зло таковой конец? Но не напрасно в противовес распадам Есть соединение сердец. Шар земной! Ты нескончаемый прапраобраз, Навсегда кружись и молодей. И не напрасно похожа так на глобус На подставке атома модель. Я знаю, что уже недолог срок — Я, как они, но лишь в землю лягу. И вот практически невидимый рубец Остается на флегмантичной тверди.

Но ежели б кто-то произнес — «конец», — Вы погибели конечной не верьте. Я вытянусь, как черточка тире, За коей безизбежно поясненье: Кем я была в собственной земной поре И чем мое питалось вдохновенье? Как я служила рифмами стране И страсти все в какой размер вгонялись? Пусть не оставит ничего во мне Неявного критический анализ. Но я желаю, чтобы критика строчка Ни разу бы душой не покривила, Чтобы у него не поднялась рука На все, чем я жила и что обожала.

Чтобы лицезрел он и мысли и дела, Чтобы сообразил, как, мужая год от года, Перенесла я и пережила Все, что на долю выпало народу. Чтобы, мертвую, меня он не убил, Не погубил нелепым подозреньем, — Чтобы с выводами критик не торопился, Найдя печальные стихотворенья. Пусть он усвоит, для чего и почему Я, жизнью всей служа собственной отчизне, Читать их не давала никому, В печать не отсылала их при жизни.

Они, как воздух, были мне необходимы, Чтобы в кое-чем принципиальном разобраться с толком, Они раздумьем были рождены, И в кое-чем были укрепить должны, И что-то были облегчить должны: Они — как слезы ночкой. Он до конца должен осознавать, Что значили ночные слезы эти, Которых не обязана увидеть мама И увидать невыросшие малыши. Потрясающие полвека! Эти числа как птицы над миром летят, В песнях ветра и в шелке знамен шелестят И горят в душе человека! Наш поклон и великая наша любовь Для вас — бойцам знаменитых походов, Для вас — бойцам, героям октябрьских боев — От боец 40 первого года!

Мальчиками, «Зимний» штурмуя не раз, Мы восторженно для вас подражали. Изучали по школьным учебникам вас И на сборы не раз приглашали. А когда в 40 первом на всю страну Трубы властно пропели тревогу, Мы, вчерашние школьники, прямо в войну Не колеблясь шагнули с порога. Годы гонют. Ваши головы снега белей Ах, как ваши ряды поредели Но не время грустить, ибо пламя идей, И дела, и сердца у горячих людей Никогда и нигде не старели! Жизнь кипит! От дальних Курил до Москвы Строят счастье сыны и внуки.

Все, что вы отстояли и сделали вы, Вы в надежные дали руки! Поэтому наш поклон и сердца и любовь Для вас — бойцам знаменитых походов, Для вас — бойцам, героям октябрьских боев — От страны, от земли и от ваших сынов — От боец 40 первого года! В российских сказах находятся числа — 30 три, к примеру, либо семь.

Не отыскивай в их особенного смысла, — Может, числа случайны совершенно, Но уж ежели в сознаньи народном Утвердились легендой они, То решение бесповоротно — Будет так навсегда, искони. Гитлер танки томные бросил. Сколько шло их в ноябрьский тот день! А навстречу — всего 28, И не танков, а просто людей. Вихрь враждебный — метельные крылья. Крайний предел. Казахстанцы-гвардейцы закрыли В обороне страшную брешь. Чем закрыли? А разве не ясно? Телом трепетным, кровью живой.

Оставалось до площади Красноватой 50 км всего. Политрук по фамилии Диев, Поднимаясь и рушась снова, Прохрипел, что за нами Наша родина, Лишь некуда нам отступать. Эта клятва над фронтом звучала, Предвещая спасенье Москвы И русской победы начало, Даже ежели гвардейцы мертвы.

Но не так давно раскрылось, что трое В том сраженье остались в живых. Их, обугленных, взяли оттуда, По три года вылечивали позже, Это вписано было как волшебство В хирургической практики том. Утверждаю, что их воскрешенье, Не нарушив легенды никак, Возвеличило, как подтвержденье, 28 — и подвига сущность.

А панфиловцы, те, что живые, Трое, с лицами в сетке морщин, Проживают на периферии, Возникают в дни годовщин: Перед молодостью новейшей несметной Стать гвардейская, сдержанный жест. Как соколы на курганах бессмертья, На дощатых трибунах торжеств. В сомненьи: что за птица? Я направлялся по утрам к углу, где Кошуэтский храм, с грузинкою-мадонной. Во всем вокруг сквозила страсть: не свет, а сияние, не цвет, а масть, не тень — провал бездонный.

Но все смягчал хозяйский клан, к полудню предлагавший план, поистине духовный. Шел жаркий спор: когда — куда, пока не гаркнет тамада собственный приговор верховный. И каждый раз меня всего кидало в дрожь от 1-го незначащего факта. Ведь вот безделица, мура, и знаю сам: запамятовать пора, да не выходит как-то. Всяк тот, кто, следуя добру, меня водил как ко двору к высочайшей кисти иль перу иль к их родне тем паче, — служил творцам, как верный Сид, весь дух собственный вкладывал в их быт, но — Тициан, Ладо, Давид их звал, и не по другому.

Некий в этом был ответ. Живет без отчества поэт не всякий раз, но часто! Пускай кому-то подчинен, но никому на свете он зато уж не начальство. А властный клич: — Идем к Ладо! И над войною совершился трибунал. Останки Неизвестного бойца По самой главной улице везут. Стоят на кромках тротуара малыши — Боец убитых внуки и сыны. А он один — лежащий на лафете — Сейчас ворачивается с войны. Не плачьте, люди, слезы удержите: Над гробом наклоняется вдова. Не нужно всем, но ей вы разрешите Огласить ему неслышные слова.

Единственный — от всей военной рати, От всех фронтов, полков и батарей, Единственный от всех отцов и братьев Для всех сестер, и жен, и матерей. Не плачьте, люди, слезы удержите: Склонись над ним волос девичьих прядь. Не нужно всем, но ей вы разрешите Его отцовским именованием именовать. Не плачьте, люди, слезы удержите: Идет к лафету старая мама. Всем матерям сейчас разрешите Его сыновним именованием именовать. Его — седоватого либо юного — Одной семьей хоронит вся страна.

Ему навек стенкой родного дома Остается кремлевская стенка. Мы 1-го подняли с поля павших. И, стоя над останками его, Не всех сможет вспомнить старенькый маршал. Желаю, чтобы вспомнил брата моего. Что из того, что минули года Возвратиться, дверь толкнуть, — чего же уж проще?! Как как будто не кончался никогда прибереженный памятью с лихвою тот подмосковный полдень, броский час, который завораживает нас, звенит, гудит, на солнце плавит хвою и на веревке простынь паруса вздувает, как будто паруса фрегата, который отчаливает куда-то; и дамские и птичьи голоса соединяются, и музыка вдали; как как будто бы фрегат отчалил от земли и сонно ожидает попутного пассата.

Ах, подмосковный полдень, синева, иван-чаи и розовая кашка. Стоит еще не сжатая травка, нет-нет — мелькает пестрая рубаха, и, как будто одуванчик, головенка двухлетнего соседского внучонка, в травке высочайшей видная чуть. Во что играет мальчишка сам с собой?

Ах, подмосковный полдень голубой, что для него ты, небо либо море? Ликует лето, сосны высоки. И дама, взглянув из-под руки, зовет с крылечка сына: — Боря! Иди домой! К для тебя пришел товарищ! Она звала, звала и раз и два, говорила те же самые слова, пока ребенок в конце концов услышал, и отозвался, и на глас вышел из медной рощи, из больших травок, из голубых и розовых кустов. Но, материнский глас услыхав, он сходу отличил посреди знакомых слов в первый раз им услышанное слово.

Он удивленно произнес: — Товарищ Ребенок шел в густой травке до плеч, в густом настое зелени и хвои, и это слово нес, как как будто клинок несет в первый раз в жизни молодой воин. Ребенок шел на зов, а впереди громоздко, близко, ярко и мрачно клубились годы славы и беды Ах, слово!

Послужило ли оно для тебя в пути, дитя дальних лет? Понадобилось либо нет? Ты помнишь ли ту рощу, дом и двор? Ты, человеком выросший с тех пор, ты человеком вырос ли, однако? Клубятся годы зарев, годы мрака. Меж хорошем и злом размыты рубежи. Ты человеком вырос ли, — скажи? Оки и Белоснежной и Шексны и Камы.

О, дикое величье нашей драмы! Ее еще никто не написал, она огромна и сложна, как мир, и ежели опять не придет Шекспир, ее никто и написать не сумеет. Но я не отрекаюсь нипочем от тех нагромождений за плечом, от нашего пути. Он был. Он прожит. От тьмы и света, от добра и зла. То жизнь моя была. Я в ней росла. О, юность моя, тебя кто желает судит. Но у меня иной уже не будет. Тот полдень. То дитя. Ребенок шел, на все лады вертя в первый раз им услышанное слово, шептал: — Товарищ Иди, дитя, иди в цветах до плеч, ладошками расталкивая травки, иди вперед, в судьбу, в родную речь, в мир утренний, лазоревый, кровавый.

Там ожидают тебя товарищи твои, твои победы, празднички, бои, обвалы срама и раскаты славы. Иди, дитя, не опуская глаз. К для тебя пришел товарищ в 1-ый раз. Запомни это слово, этот час Оставив поле за собою, Снова мы отошли назад. Но это поле — поле боя: На нем убитые лежат. Еще горит закат багровый, Еще висит сраженья дым, Еще по ним не рыдают вдовы, Не рыдают мамы по ним, Но им уже, лежащим немо, — Им по свистку уже не встать, Им не глядеть уж в наше небо И нашу землю не топтать!

Нет, мы противнику не подарили Ни 1-го клочка земли Снова окопчики отрыли И до рассвета залегли. И вот — светает! Уплывает Тумана сизая волна, И, раздробляясь, теряется В осколках звуков тишь. Снова, как карканье вороны, Доносится чужая речь, И по цепи: — Беречь патроны! Да было б что беречь! Снова кружит над нами «рама» Пошла гроза!.. Но мы снова поглядим прямо В ее свинцовые глаза.

Купите пластинку «Ростовские звоны», Клянусь, вы потратите средства не напрасно. С чем можно сопоставить этот хор колокольный, Когда вдруг становится воздух плотней, Как как будто бы в сумерках бор многоствольный Под ветром гудит от вершин до корней. Кто отдал им, скажите, такое уменье, Какой в этом сплаве процент серебра, Что стоит их лишь задеть на мгновенье, Как звук не затихнет уже до утра.

Их каждый раскат отдается ознобом, — Таковая им власть нужно мною дана, Когда они делят с искусством особенным То «блин, то полблина, то четверть блина». Недаром я слышал преданья о этом И давно держать в голове о этом привык, Что колоколам на Руси, как поэтам, За правду одну вырывали язык. Мы лишь не так давно смогли додуматься, И то когда жизнь собственный урок нам отдала, Что лучше посмотреть предварительно в святцы, Позже уж вызванивать в колокола.

Чугунные била с размаху калеча, Ростовские звоны гудят и гудят. На вече, на встречи, на смертные сечи, — Куда позовет еще этот набат? И так я стою, их грозой оглушенный, Под сероватой холстиной осеннего дня. Ростовские звоны, ростовские звоны, Вы вечно гудите в крови у меня.

Ты родилась ровесницей мне в красноватой Москве, в белокаменном городке российском, а я — до русской власти на той стороне. Ты в школьных учебниках видела: заштрихована Бессарабия, косая сетка легла ей на грудь, ее под шумок сграбастали, бояре ее разграбили, ты знала — ее обязательно из прошедшего нужно вернуть. Озорная девченка в пионерском галстучке, как ты старше меня была! Ты б ко мне прилетела взволнованной ласточкой, чтобы немедленно призвать на огромные дела. Ничего ты не лицезрел неплохого.

Бог с буржуем — какой это мрак! Что ж вы ожидаете, ребята, что же вы? Революцию делают так и так Мы над прошедшим иногда улыбаемся взросло, и не верится просто самим, что мы жили когда-то и разно и розно Все родное для тебя — я уверен — отроду было моим вкупе с краем родным, где с дубами и грабами непреклонные высятся буки Обнимают мою Бессарабию две реки, две руки — материнские руки.

Я без утомились молод, мне просто и много места, мне беда не беда на отцовской земле, где над жизнью, над памятью материнские руки простерты и в разлуке повсюду протянуты лаского ко мне. Где б я ни был — со мною мое междуречье, что издревле поныне на век столетний отголоски чеканной латыни с могучей славянскою речью сдружило, как левую руку с правой рукою. Эти руки не клали преград пробужденной душе человечьей, эти руки меня посадили ребенком на плечи, чтобы простор я увидел иной, эти руки в открывшийся мир отпустили, обучили меня, посодействовали созидать мир не очами пустыми, а очами данной для нас земли.

Вот и гуси сизокрылые. Вот и древняя ветла Что ж так поздно, речка милая, где ж ты раныне-то была? Вот и горьковатая припевочка вниз по реченьке плывет: «Не тому досталась девченка, поэтому и слезы льет! Что ж ты поздно, песня правая? Где ж ты раныне-то была?

Тревожная пора тому виной. Я в музыкальный класс при школе Гнесиных был принят перед самою войной. Мне приходилось периодически тяжело, но вдруг светлело все, когда в титтти виолончельные тугие струны касались струн мальчишеской души. Я забывал про радости и бедствия и про существование свое под привораживающим действием всплывающего рокота ее Позже война, нарушившая почти все, Нахимовское, памятное мне, где строки слов я, как будто струны трогая, перебирал с собой наедине.

Все было поздно начинать поначалу. Но сдержанно, как как будто через метель, войною заслоненная, звучала во мне та самая виолончель. Один, в пути, в зимнюю пору на станцию ушел, а скорый поезд мой пошел, пошел, пошел.

И я желаю бежать за ним, и не могу, и чувствую через сон, что все-же бегу, и в замкнутом кругу сплетающихся трасс вращение земли перемещает нас — вращение земли, вращение полей, вращение вдалеке берез и тополей, столбов и проводов, разъездов и мостов, попутных поездов и встречных поездов. Но в том еще беда, и, видно, непопросту, что не годятся мне остальные поезда.

Мне нужен лишь тот, что мною был обжит. Там мой дорожный свет от скорости дрожит. Там обожают лечь — так лечь, а рубят — так сплеча. Там речь гудит, как печь, красна и горяча. Мне нужен лишь он, азарт его и пыл. Я знаю тот вагон, я номер не запамятовал. Он снегом занесен. Он в угле и в дыму. И я приговорен на всю жизнь к нему. Мне нужен этот снег.

Мне сладок этот дым, встающий высоко над всем пережитым. И я желаю за ним бежать, и не могу, и все-же через сон мучительно бегу, и в замкнутом кругу сплетающихся трасс вращение земли перемещает нас. А рядом, где окаменели Преданья, где хребты молчат, Пастух играет на свирели, Как много тыщ лет назад.

Познавшие законы квантов И с новеньким связанные деньком, Скажи, очами ли гигантов Сейчас на мир глядеть начнем? Напевом ласковым и горячим Потрясены верхи громад, И мы с пастушьей дудкой плачем, Как много тыщ лет назад. И к вентиляторному ветру Я прислонялся головой А на стенках — Плакаты века, Призывы, Лозунги его. Они В упор кричали: — Выше Производительность труда!.. Как ветошь, Тлело оперенье Но меж цинковых чанов Я нес Брезентовый передник Все 6 Положенных часов.

Старый храм сокрушали ломами Комсомольцы 30-х годов. Разрушая свирепо и строго Красоту неизученных лет, Горделиво порочили бога Того бога, которого нет! А свои трудовые мозоли И струящийся каплями пот Почитали наивно, как зори Необычных доселе красот. Не желая таранить упорно Неповинных древних церквей, Реставрируют древнейшие храмы Комсомольцы нынешних дней.

Воздвигают упавшие стенки, Золотят купола и кресты, Чтобы сияло свежо и отменно Все величье былой красы. Это не отступленье народа, С каждым годом видней и родней Комсомольцы тридцатого года Комсомольцам нынешних дней. Люди, слушайте ближних! Может, кто-либо гибнет в ночи? У кого на лице Ледяное дыханье аврала? Свищут голубые волны, Сверкающие, как клинки, И пока что никто их Не перековал на кричала.

Мы у мертвых в долгу. Тут не пахнет тюрьмой долговой. Мы им все отдаем: Ордена, обелиски, салюты И минутку молчанья. Поэтому что в момент роковой Мы не слышали их. Не умолкли мы на три минутки. А у горя различны Тональности и голоса, Горе может и шепотом, Даже ежели оно и огромно Ну, так слушайте молча, Три минутки на полчаса! Хоть с позиций формальных Оно не совершенно экономно.

Все увядающее — прочь! А увядающее мило, Как бабушка моя точь-в-точь. Ей можется вставать до света И по хозяйству заботиться, Странички Ветхого завета Рукою морщинистой листать. Она издавна не верит в волшебство Всеисцеляющего сна. Живет вдумчиво и мудро, Как за туманами луна.

Она со мной и как будто кое-где, В краю дальнем, как весна. Все писем ожидает отца и деда, Забыв, что кончилась война. Забыв, что возымела осень Над лесом и над ней права. Но зелены верхушки сосен, И бабушка моя жива! Через загражденья продираясь, ложась костьми за взводом взвод, о пули встречные дырявясь, мы штурмовали винзавод. Еще жужжал о этом зуммер — для всех на проводе чинов, когда повеяло безумьем от обступавших нас чанов. Вино — мы знали — пахло смертью: ведь был завод еще ничей.

Но краны нас приманивали, медью мерцая из-под обручей. Так ус на прыгающей мине дрожит в предчувствии прыжка Но мы себя переломили, не взяв от жажды ни глотка. Сапер, подняв миноискатель, дорогу щупая, вперед по лужам шел от кади к кади, шла по вину пехота вброд Вот и сейчас полезны речи о жизни трезвой, без вина. Но нам не грех, при хорошей встрече, по излишней испить, старина! И пусть на бывшего бойца глаз не косит юнец хоть какой. Мы вин, что были с бою взяты, еще не выпили с тобой!

Они весне и солнцу рады, Хоть снаружи хмуры и строги. На их древние наряды И хромовые сапоги. Цыганки глядят исподбровья. Сурьмой подведены глаза. И густо смазаны коровьим Прогорклым маслом волоса. На их какие б ни напасти, Они без карт не могут жить. И тщетно городские власти Им запрещают ворожить. Цыганки знают конкретно, Цыганки знают лучше нас, Что жизнь не так уж безупречна, Как представляется тотчас. Там супруг супругу побил жестоко, Там отбивают жениха, Там отпрыск вестей не шлет с востока, Уж не случилось ли греха?

Цыганки шпарят, как по книге, О судьбах дам и правителей. Позже уходят ворожейки Глубже в сад и там, в тишине, Расположившись на лавке, Едят утомилось беляши. И я побрел по данной узкой нитке, и выбрался на свет, и в тот же миг услышал звук — он был сигналом пытки, он в уши мне вошел, как тонкий штык. А раем был военный лазарет, и рядом, в репродукторе на сквере, симфония взрывалась на заре, гармония раскалывала череп. Стенанья распадающихся форм, внезапное крушенье мирозданья меня застигло в древнем школьном зданье, где тусклый свет и скорбный хлороформ.

И, оглушая, повлекло обратно в безмолвие коробки черепной, и смутное лицо сестры палатной, мерцая, проплывало нужно мной. Но, корчась, проклиная и молясь, я вдруг изловил некий тихий зуммер, и стала восстанавливаться связь, а просто я сообразил, что не погиб.

Что книжку бытия листать сначала: постигнуть зло, уверовать в добро, за даму дать свое ребро и душу, чтоб слово зазвучало. Только музыку я слушать не могу, все чудится: безгласен и бескровен, лежу пластом, и — лишь гром в мозгу, и лишь гром Прости меня, Бетховен. Возвратится домой Не скоро: У парня — Ни рук, ни глаз. Дежурные сестры На охране. Лежит В ночной тиши. Не может Повеситься даже На крепком Солдатском ремне.

Не двинет бинты, Как маску, Не знает — Настал ли рассвет? Глядит в потолок Через повязку Очами, Которых нет. Поднимется на минутку: — Дай закурить, солдат! Сапер произносит Г орько: — Ну как же мне жить, браток?

И долго В повязках белоснежных Мы молча сидим вдвоем. Свалилась капля, гладь реки рябя Вполголоса, вполголоса, и лишь вполголоса, чтобы люди лучше слышали тебя. О, эти тысячи вытянутых шей! О, тиши внимающие уши!.. Вполголоса — что может быть слышней для тех, кто желает и умеет слушать. Вполголоса — о малом и великом, — и все осознать смогут до конца и уши, дикие от клика, и кликом оглушенные сердца.

Вполголоса — чтоб насытить голод заждавшихся, — без пышноватых тостов пир. Вполголоса — во весь большой глас души! На весь безбрежный мир! Не многовато?.. Чудно и странно! Не лишь вера — Талант народа, Его старанье, Его защита, его свобода, Его страданье Да, горевали о Горгасале Мы в 5-ом веке А мы — склонялись к Светисцховели, К его надгробью Из века в век мы шли, и песни Нам камешки пели.

Теснили турки нас и персы, Дома горели Но вновь ковали и боронили В пределах отчих, Короновали и хоронили Царей и зодчих Кладка такою хваткой Была в те годы, Что стенок остатки держались прочно, Вися под сводом! Собор — потом, чтобы собираться Без длительных сборов, Чтобы друг от друга не запираться На 100 запоров. Да, по соборам! И не с толпою, А как будто в детстве — Мы ловим эхо, бредя с тобою В столетьях — совместно И бегу времени, как детки, Не поддаемся О сколько мы с тобой веков Не расстаемся!..

И вот — покой убит, разъят. Мобилизует сил запас И чувства стынущие будит Нет, ежели боль отнять у нас, Добра от этого не будет! Ведь я живу, покуда чую И боль свою и боль чужую. Ах, разведчица, ты разведчица, Заблудилась ты либо пришла? Лишь ты погоди до вечера, А то полем пройдет старшина. Поле минное, поле тминное, А на травушке — кобура. Я рассеянный. Губки в клевере. Я — мальчик, наган — на боку. А за клевером, за деревнею Голоса поверки в полку.

Пальцы ломкие, пальцы длинноватые Легче травок на лице моем. Ох, разведчица, ты обманщица, Шейка скользкая, длиныне стебля, Обещала родить мне мальчугана, Ежели стану мужчиною я. Был я первым твоим, и ты — 1-ая. Как в один момент пришла, так ушла, И, прощаясь, метнулась из клевера, Даже адреса не отдала. И рассеянная по тропочке Пробивалась одна на заре, И навек потонула в окопчике С моим адресом в кобуре. Качается Наша родина на вагонах, Качается земля в руках войны.

Мы выросли. Нам юношества было не достаточно, Нам подавай винтовку и жеребца. И через чахотку гжатского вокзала Отчаянно шагала ребятня. Я оттащил тулуп на барахолку, Как печка теплый дедовский тулуп. И вот лежу один на твердой полке, Ем темный хлеб и огурцы — хруп- хруп.

Казалось мне, тормознуло время, А до Москвы три дня идет состав. За окнами, покинутые всеми, Лежали села, руки распластав. Шли через поле беженцы босые, А скот ревел, шарахался, орал. Куда, — скажи, — ты двинулась, Наша родина, Мое отечество, моя печаль? Кто объяснит мальчишке? Кто скажет О горе-доле, о беде твоей? За речку малую и за глухой овражек Ты отдавала наилучших отпрыской. Горит Наша родина. Плач встает окрестно.

И далека победная весна. Качается в вагонах наше детство А юношества не было — Была война. Шевелят и тянут клешни, Норовят туда, где дом. Мы мало замерзаем, Нет ни дам, нет ни дев, За столом один владелец Леонидзе — горный лев. Глас грубовато нежен, Голова его седа. Но как молод и мятежен Академик-тамада. Поседевший воин Музы Держит речь, как клинок, как щит. Не задремлешь тут от скукотищи Около чаши круговой.

Закусываем луком, Шашлыком, тархун-травой. А владелец наш красивый Подает нам крутила. Вот уж равномерно гаснут Все небесные тела. Вот уже восток алеет, Месяц прячет узкий рог. Вся компания хмелеет, Леонидзе трезв, как бог. По веранде прогуливается гордо, Синь сквозит из-под бровей. Отовсюду слышно: — Гогло! И орлиным взором мечет, Озирается кругом.

Постоишь с таковым, и легче, Ты и сам орел орлом! Ах, кто под старость не знаком с тоской О том, что век не так, как нужно, прожит, И кто огласить с уверенностью может, Что трудится в той самой мастерской? Помню, эту на стол положили: на обложке и ветка и штык. Я прочитал ее духом единым, как котовцы летел на жеребце. Все же книжка по различным причинам в годы различные нравилась мне. Было время, мне нравилось место, где, явившись к попу поутру, Павка портил поповское тесто, подсыпая в квашенку махру.

Через год, от волненья сгорая, ночкой позднею, в 3-ем часу, я решил, что матроса Жухрая, ежели нужно, я тоже спасу. Был и я далековато не тихоней и, ломая сиреневый кустик, лет в пятнадцать, как Павел за Тоней, я прогуливался по лесничеству эмоций. Годы, годы И я с Павкой встречаюсь снова, и учусь расставаться с возлюбленной, не желающей правду осознать.

Так вот чувства мои вырастали, новейший смысл потряхивал меня. От страничек закалявшейся стали полыхнуло дыханьем огня. В 40 первом году, спозаранку, в том же возрасте встретив весну, я, как Павел Корчагин в Гражданку, в собственный черед уходил на войну.

Был я в роте у нас книгоношей, книжек семнадцать возил я с собой. Как-то раз в деревеньке неплохой отдали приказ нам выступить в бой. Это для вас основательный довод, ежели в битве за землю свою, как Корчагину нужен был Овод, мне Корчагин был нужен в бою. Как знамена, шумели странички, где написано «только вперед». Ежели это снова повторится, Павел опять меня поведет.

И кто-то крикнул: «Девочки, возьмемте! Вложили в руку хлеба черствый ломтик, Закутали и в роту принесли. Чуток поворчав на выдумку такую, Их командир, хоть был он чрезвычайно строг, Тебя вписал бойцом в строевую, Как молвят, на котловой паек. А девушки, придя со смены прямо, Садились, окружив твою кровать, И ты вновь обретенным словом «мама» Еще не знал, кого из их именовать. Люди заняты, жизнью, делами обычными в согласовании с опытом и своими обычаями. В этот час на сферической нашей обители происходят чреватые взрывом действия.

А покуда событья не стали известьями, люди прячут тревогу за спорами, песнями, люди делают дело — корчуют, ворочают, боронуют, вальцуют, рыбачат и прочее, дышат, глядят, едят, вспоминают забытое, — что, по сущности, и есть главные действия. Не впервой им заглядывать в темные пучины. А событья — ну что же, они неизбежны, а волнения — ну что же, не меньше их будет: это честная плата за то, что мы люди. Просто нужно держаться по способности вкупе от крайних известий до крайних известий.

Я присяду тут тихо и даже словечка не молвлю. Чтоб мне не спугнуть тишины, синевы и покоя; Всюду тонкие сосны — как стрелы иль длинноватые копья, Все леса да леса — тут не встретишь ни поля, ни пашни. Только июльского сена душистые свежайшие копны Придают берегам сиим вид обжитой и домашний. МяуНя Loliklove Ris99 PineDash ООО а вот это было для меня неожиданостью Неверный вариант выбрала,и здесь такое.

А я нет :3 На мой взор, одна из самых успешных нехороших концовок в игре. Фредди Канибалович Потрошило Меня в данной концовке лишь взор Кано я его так называю и читал так не нравится. Да, это Бардо Коноэ даже задумывался, что это его отпрыск, так он няшен, в отличии от Бардо. D;Countess Коккури может быть вы сходу дали набросок бардо, а необходимо было зажать. О вот что я находила как попасть на Вэйлага,??

Когда же прошла линию Велга, то сообразила всю истинность собственных заблуждений. А ведь конкретно этого. Прохождение как и у Рая, лишь на равнине света, где. Есть же мазохисты XD. RayErem Rikkair Тот внезапный момент, когда, спустя годы, видишь собственный коммент о. РиНяша, вообщем все герои напоминают несколько модифицированных героев Тогайны. Как же его Жаль. Он так обожал его. А он принудил его петь Эту песню. Жаль его было, бесил естественно но умереть так..

Его Ликс вырастил, его преданность можно осознать, потому Фири жаль. DarkSelena Алиса яойщыца Алиса яойщыца , роут Рая, ежели в самом крайнем выборе надавить "проигнорировать". Рай, я тебя не проигнорю, честно, и так повсевременно выбираю, от сердца няшек остальных отрываю. Rini-san Я, может быть, ненормальная, но это моя самая возлюбленная концовка Она таковая великолепно отчаянная, аж дрожь берет. Красный Огонь Dikarr Волосы в одну сторону, хвост в другую, держите меня семеро!!! Dillu Red Borshik JacksonFireWin Horomi-Omi-San Ikutoko Graf Ciel Има-чан Има-чан, яяять, где мои уши-локаторы, хвост, когти и "шуршавый" язык?

Блин, я за Раю был с самого начала. Но концовка отменная с Асато по атмосфере мне нравится больше. Урурут Ликс точно обожал Шуи, а что насчёт Шуи к Ликсу? Этот вопросец не давал мне покоя в новелле. Галочка Великая Юки-сама Песня просто великолепна, в таковой буре событий эта песня там успокаивает! Но к Ликсу он тоже испытывал определенные чувства, он ему был дорог.

Но я бы не именовала это любовью. Он быстрее считал Ликса своим близким другом, потому и желал ему посодействовать. Но все обернулось, как есть. Жаль и Ликса и Шуи, трагичная история у их вышла, но то что Ликс обожал Шуи быстрее всего так и есть.

Самый возлюбленный из тройки семе. Жалко, отменная концовка меня не повеселила. Все отлично, вкупе и бооольшой позитив Как и Клиа, хотя Клиа просто вытерпеть не могу. Любимец из всех. Задумывалась помру от передоза милашества. Печаль, самый прекрасный, но мне больше похоть нравится, я на его кубиках залипаю. The Mad Master Боже, я так желала о концовке с ним Черт, я так желала тебя заромансить : Но позже выяснила, что "спойлер" и это так печально :.

Обожаю этого менестреля. Любопытно, как бы смотрелся Коноэ, ежели бы Ликс не вмешался? Наверно, Коноэ тоже был бы рыженький, как менестрель Я обожаю этого Менестреля, Кальца и друга Коноэ. Но Рай тоже ничего. Оо, я больше всего тащилась от мелодии, с которой он возникал Хабатаиииитала Ежели не можно забрать Шуи то я украду его сейю, господи как он мне нравиться, Шуи за что ж ты такой?

Опосля прохождения первого рута на следующих постоянно проматываю то, что уже лицезрела, но Шуи глас. Я ни разу не проматывать разговор Щуи с Ликсом И постоянно слёзки лил. Доо, в один момент, захотелось пройти его с Каноэ линию, хотя все равно я за черненького! Так я и не сообразила в каких отношениях они были, у Шуи семья которую он обожал, с Ликсов в связи они. Grinnian, думаю дело в неразделённой любви Ликса.

Поэтому он и злой таковой ХD. Думаете, почему Ликс злой был? Поэтому что ему Шуи не давал Я всё понимаю, но для чего мир уничтожать? А мне вот любопытно, в данной нам парочке кто есть кто в яойном плане? Как-то я определиться не могу Эх, жалко нет их полосы Хватит обвинять бедного Щуи! Быстрее его всего он обожал Ликса двойственной любовью. Domand Fukkitomo Классно бы было ежели бы выпустили что-то типа хотя бы малеханькой новеллы о этих двоих тт.

Про их есть CD драма, ежели кто не знает Тоже нравится этот пейринг, эх. Судя по графике, это картина не из игры, да? Знаменитый Придурок Один черт быстрее всего ампутирова ли бы,рука лишь на коже да нек-х мышцах держалась,кости в ничто. Я была уверена, что Шуи и её восстановит Во время всей игры у Коное то брюки вольные как тут , то леггинсы в обтяжку.

На всех артах и постерах все по различному. Мясной Пирог Кое-где я краем уха слышала, что коты возбуждаются от расчесывания хвоста. Ruagin Почему он у меня лишь рыдает от боли. Рай, твою мама, исправляйся. Всё для тебя. Мне рут Бардо приглянулся, там котёнку вроде меньше всего доставалось по шейкам. Меня который день истязает вопросец - а ведь они оба девственники, при этом полные, не соображающие, что. Так как же до Асато доперло куда вставлять,еще и пальцем поначалу разработал. Пузырьковая слизь, а как по вашему делается большенство дел.

МетодоМетодом тыка естественно же. Grinnian, инстинкты. Они ж животные, а Асато в отличие от Коноэ еще и настоящий самец. МэриДжейн GianCarlo А мне приглянулся Исполняет обещание и хочет умереть совместно с ним. TubBunRun Не играя в игру , и правда можно пошевелить мозгами , что это нехорошая концовка.

Это не нехорошая концовка а напротив, отличная! Когда проходила задумывалась что попала на нехорошую и ревела в 3 ручья тт. Monochrome Dream Хрясь Как увидела Кальца в первый раз, когда вопросец задавал Коноэ, так сообразила, что он загадочный лапуля. Советую не читать комменты данного артбука, да и не глядеть его тем, кто не желал бы спойлеров. KuroHiko Чрезвычайно прекрасен, да, НО у всех вкус различный, так что для кого-либо наилучший, для кого-либо - нет. Шики вообщем не приглянулся, Рай - милашка, но больше всех приглянулся Коноэ.

Ходячий Феномен Полоскун Эмм , я пока ни одной неплохой концовки не открыла, она там вообщем есть? Соблазн Summer

Откуда пошла конопля показать сорта конопли

13 медведей, марихуана и 38 дублей

Следующая статья задержали с дикорастущей коноплей

Другие материалы по теме

  • Старт тор браузер gidra
  • Кэш в браузере тор hyrda
  • Соль для ванн наркотик как купить
  • 1 комментариев к “Откуда пошла конопля”

    1. Ванда:

      фонбет теннис ставки


    Оставить отзыв